Оригинал: Unexpected grief and unquenchable rage.

Мой брат умер. Я узнала об этом в залитом мерцающим светом вестибюле ЛОР-клиники. Был четверг. Я только что провела полчаса с женщиной, которая держала в руках большую модель улитки и пыталась объяснить мне, почему моё внутреннее ухо работает неправильно. Я кивала, будто всё поняла, радуясь, что наконец нашёлся человек, который действительно понимает. Я вышла из её кабинета с облегчением — впервые после приёма у ЛОРа. Предыдущие три встречи с тремя разными специалистами закончились слезами: сказалось сочетание моей повышенной чувствительности ко всему медицинскому и полного отсутствия чувствительности у них.

Я опиралась на огромную стойку, занимавшую половину приёмной. За ней три администратора перекладывали бумаги и крутились на офисных стульях. Пока женщина напротив подбирала дату следующего приёма, я достала телефон и открыла Instagram. Обновила список посмотревших сторис и перешла к сообщениям. Сначала пролистала основные, затем, поскольку администратор всё ещё была занята, перешла в «Общие» и наконец добралась до диких земель «Запросов».

Я бегло просмотрела радостные ответы на сторис и сообщения от редких мужчин-троллей, пока мне не бросился в глаза групповой чат. В нём было три человека: я, моя сестра и женщина, имя которой казалось смутно знакомым. Первая мысль: «Это взлом». Сейчас она предложит мне отдать все личные данные в обмен на дешёвую сумку Hermès, но второй раз я на такое не попадусь. И всё же имя было знакомым, поэтому, рискуя подхватить какую-нибудь цифровую заразу, я открыла сообщение.

Здравствуйте. Не уверена, что это сообщение до вас дойдёт, но всё же попробую. У меня очень печальные новости…

У меня перехватило дыхание и закружилась голова. Я отвернулась от администратора, чтобы хоть ненадолго скрыться от чужих глаз, — и оказалась лицом к лицу с полной приёмной. Встретилась взглядом с восьмидесятилетней женщиной в летнем платье и повернулась к стене. Остаток сообщения я читала, стиснув зубы и пытаясь подавить любые неловкие проявления чувств. Несколько слезинок всё же сбежали, и я промокнула их, пока новый поток не свёл мои усилия на нет.

— Тринадцатого июня в 14:15?

Я завершила полный оборот, снова повернулась к администратору и кивнула.

— Всё будет хорошо, — мягко сказала она, решив, что тушь размазалась из-за приёма, хотя на этот раз дело было не в нём.

— Нет-нет, это не из-за… — я указала на коридор, ведущий к кабинетам. — Я только что узнала… один мой знакомый умер.

Кажется, она мне не поверила: просто улыбнулась и протянула мои снимки.

Я не сказала ей, что это мой брат. Не произнесла: «Мой брат умер». Я не выбирала слова заранее — они сами вышли такими. Возможно, я бессознательно пыталась преуменьшить случившееся. «Мой брат умер» — слишком тяжёлые слова, когда произносишь их вслух. Эти слова подразумевают слишком многое: семью, близость, отношения. Но они не передают всей сложности нашей связи — связи единокровных брата и сестры с так и не сложившимися семейными отношениями. Я могла сказать: «Мой брат по отцу умер», но уточнять тонкости родства в момент, когда сообщаешь о смерти, кажется мелочным.

А. — сын моего отца от другой женщины. Отец почти не участвовал в жизни ни одного из нас, но, пока он был с мамой А., мы проводили лето вместе. Воспоминания об отце у меня туманные, зато младшего брата я помню ясно. Помню, как меня отругали за то, что я потратила деньги на молоко на журнал про паровозика Томаса для него. Помню, как держала его на заднем сиденье по дороге к бабушке: мои восьмилетние руки превратились в самодельное детское кресло. Помню, как люди говорили, что мы очень похожи. «Странно, — сказала моя мама, — он так похож на тебя, что мне кажется, будто он должен быть моим».

Внешне мы были похожи, но наши жизни — нет. С годами расстояние между нами только росло: разные матери, разные дома, разные страны.

В последний раз я видела А., когда жила в Брайтоне. Я только что пережила первое тяжёлое расставание и снимала комнату у недавно разведённого бухгалтера с маленьким ребёнком. Работала в магазине винтажа — или старья, смотря кого спросить, — Snooper’s Paradise и параллельно играла в любительской постановке «Рассказа служанки». Между продажей чучел животных и ролью Фредовы я начала вынашивать план переехать в Лондон и стать актрисой. Тогда-то я взяла выходной в среду и поехала на север, чтобы навестить А. в учреждении для несовершеннолетних правонарушителей в Уэтерби.

Я помню, как он шёл ко мне и как меня снова поразили знакомые черты его лица: россыпь веснушек на молочно-белой коже, длинные ресницы вокруг тёмно-зелёных глаз. Он казался таким маленьким — слишком маленьким для подобного места. Между младенцем у меня на руках и подростком передо мной будто прошло недостаточно времени. Я не знала, что вижу его в последний раз. Теперь думаю: если бы знала, что сделала бы иначе?

Я закончила разговор по телефону. Слёзы отступили, оставив после себя всепоглощающее ощущение бессильной печали. Я решила заполнить его действиями. Начала обзванивать коронерские службы, пытаясь выяснить, где находится его тело, и зарегистрироваться как заинтересованное лицо. Позвонила другим сёстрам и сообщила новость, а потом села на скамейку напротив Les Halles — парижского аналога Westfield. Здесь уродливо, и я смотрю в никуда.

Больше звонить некому. Я не знаю его друзей. Мои друзья не знали его. Он не занимал большого места в моей жизни, потому что любой рассказ о нём вынуждал открывать людям то личное, чем я не всегда была готова делиться. Пришлось бы объяснять, что мои родители разведены и что я не общаюсь с отцом. Объяснить, что мой брат умер, — значит одновременно объяснить, что он у меня вообще был.

В конце концов я звоню одной из самых давних подруг — одной из немногих, кто знает меня достаточно близко, чтобы понимать всю историю. Она юрист, и я хочу спросить у неё совета насчёт расследования.

— Мне так жаль, — говорит она.

— Не надо, — резко отвечаю я, а потом поправляюсь: — То есть, конечно, это печально, так что жалеть можно, но только не меня.

Я впиваюсь ногтями в ладонь, чтобы голос не дрожал.

Я смотрю, как мужчина пытается съесть багет с ветчиной и маслом, а голуби, дерзко покачивая головами, подбираются всё ближе. Тяжесть в груди и постоянная угроза слёз не проходят. Мне хочется заняться чем-то ещё, но не мне устраивать похороны и не мне распоряжаться этой смертью. На самом деле я хочу повернуть время вспять и продолжить с того места, где мы остановились. Набраться смелости и поддерживать с ним связь, несмотря на весь этот беспорядок. Вместо этого я ищу его в Facebook. Хочу увидеть фотографию и представить взрослого мужчину, а не снова и снова прокручивать в голове образ мальчика.

Когда у тебя никудышный отец и ты ещё ребёнок, тебе больно, если он забывает о твоём дне рождения. Потом ты вырастаешь и думаешь, что теперь неуязвима для его влияния, но оно неожиданно меняет форму. Теперь это смерть брата, который совсем немного не дожил до тридцатилетия. Это чувство вины за то, что ты его не спасла, и за то, что считаешь это своей обязанностью. Это невозможность сказать «мой брат умер» и позволить этим словам прозвучать во всю силу.

В груди что-то закипает, и мне хочется швырнуть палкой в мужчину с бутербродом. Хочется закричать, но я не хочу выглядеть странно, поэтому начинаю идти. Вокруг толпа, я то и дело случайно задеваю людей — и это приятно. Хорошо, когда злость можно на что-то направить. Каждый раз, когда моё плечо касается чужого, я думаю о том, как мало всё это затронуло моего отца. Думаю о его новой жене, которая вышла за него, несмотря на вереницу брошенных детей. Думаю о его друзьях, которые ни разу не спросили, куда исчезли веснушчатый мальчик и девочка в платье в стиле Spice Girls. Думаю о том, как низко такие мужчины опустили планку отцовства: их полное пренебрежение позволяет другим считать себя достойными медали лишь за то, что они вообще присутствуют в жизни своих детей.

Я иду домой и роюсь в коробке из-под обуви с фотографиями, которая лежит под диваном. Достаю снимок, сделанный в Йорке на одной из мощёных улиц возле собора. Стоит ранняя весна — это видно по розовым цветам на деревьях за нами и по тому, что мы всё ещё в куртках. На сестре шоколадного цвета дафлкот, на мне — любимый клетчатый бомбер. Мы улыбаемся в камеру, склонившись друг к другу, а между нами стоит коляска. Капюшон коляски полностью откинут, и видно малыша в комбинезоне и красной шапочке с помпоном. Он смотрит в камеру широко раскрытыми глазами, а пухлые бледные щёки занимают девяносто процентов лица. Я пытаюсь взять его за руку, но он может лишь обхватить мой палец всей ладонью. Мы с сестрой сияем от счастья: у нас появился младший брат. Сейчас он просто комочек плоти, шарик смеха, который ест и спит. Перед ним открыты все возможные варианты жизни. И оттого, что его жизнь привела именно сюда, я чувствую невыносимую печаль и неутолимую ярость.